Кабанов жжот...
* * * *

Есть в слове «ресторан» болезненное что-то:
«ре» - предположим режущая нота,
«сторан» - понятно – сто душевных ран.
Но, почему-то заглянуть охота
в ближайший ресторан.

Порой мы сами на слова клевещем,
но, Господи, как хочется словам -
обозначать совсем иные вещи,
испытывать иные чувства к нам,
и новое сказать о человеке,
не выпустить его из хищных лап,
пусть цирковые тигры спят в аптеке,
в аптеке, потому что: «Ап!»

У темноты - черничный привкус мела,
у пустоты - двуспальная кровать,
«любовь» - мне это слово надоело,
но, сам процесс, прошу не прерывать.



* * * *

Арахна январской латыни,
прилипчивая метель -
и город в ее паутине
гудит, как рассерженный шмель.

А нам не хватает смертельно
спасительного забытья,
и память жирует отдельно
и чешется, словно культя.

И мы собираем примеры,
высокой болезни такой:
автограф Милосской Венеры,
оставленный левой рукой,

протез колобка-инвалида,
контактные линзы совы,
и мы обожаем Майн Рида
за всадника без головы.

Сугробы, овраги, изъяны,
похмельные стоны окрест,
и мы выползаем из ямы -
большой похоронный оркестр.

Не ищут добра – от добра ведь?,
и снова метель и опять:
и мне – ничего не добавить,
а вам – ничего не отнять.


* * * *

А мы – темны, как будто перекаты
ночной воды по свиткам бересты,
и наш Господь растаскан на цикады,
на звезды, на овраги и кусты.

Затягиваясь будущим и прошлым,
покашливает время при ходьбе,
поставлен крест и первый камень брошен,
и с благодарностью летит к Тебе.

Сквозь вакуум в стеклянном коридоре,
нагнав раскосых всадников в степи,
сквозь память детскую, сквозь щелочку в заборе,
невыносимо терпкое «терпи».

Вот море в зубчиках, прихваченных лазурью,
почтовой маркой клеится к судьбе,
я в пионерском лагере дежурю,
а этот камень все летит к Тебе.

Сквозь деканат (здесь пауза-реклама),
сквозь девочку, одетую легко,
сквозь камуфляж потомственного хама,
грядущего в сержанте Головко.

И облаков припудренные лица
в окладах осени взирают тяжело,
я в блог входил - на юзерпик молиться,
мне красным воском губы обожгло.

Остановить – протягиваю руку,
недосягаем и неумолим
булыжный камень, что летит по кругу:
спешит вернуться в Иерусалим.


* * * *

На часах еще чернели отутюженные стрелки,
выплыл из полишинели гоголь-моголь на тарелке,
следом переводчик сурдо - с мертвой на живую воду,
начинался год абсурда, месячник любви к народу.

Аллигатор Генацвали, проповедник Чикатило -
волкодавам раздавали человеческое мыло,
ломтики моей гордыни, корочки с твоей Лубянки…
Мальчик с Пальчик в никотине. Ночь. Прощанье лесбиянки.

Красота - вредит здоровью: обернулся царь - царевной,
сочинял биштексты с кровью над картошкой-фри тюремной,
будто музыка – отрава, будто звукопись - в аренде,
и Твардовский шел - направо, а налево – шерри-бренди.

И на этом карнавале в свежевырытой могиле -
нам бессмертье припаяли, одиночество подшили,
под мохнатую расписку выдали противогазы,
в положении радистку и в конвертиках приказы,
две кевларовые маски, две брезентовые тоги
и один конец от сказки - до ближайшей синагоги.

* * * *

Год Кабана – швайкой под сердце,
украинский снег – спрессованное сало,
кусты оставляют на нем прожилки:
багровая тень – шиповник,
серая – волчья ягода.
Мой дядя самых честных – правил,
нечестных – он глаголом жег,
и ударенье в угол ставил,
коленками на первый слог.
Зарезанный кабан – это икебана,
сложил оригами –
а оно – не орет,
моя шинель из кожи Гоголя Н.В.
утеряна в джунглях ресторана
и повешена на крючок в голове.
Новый Вий открывает
задний проход,
из него выезжает Хома Нетто,
человек и полиглот
тишины, потустороннего света.


* * * *

Повторяю:
спрессованные сомнения – это уверенность
в завтрашнем дне. Как я его провел?
Как я его обманул?
Обручальный квадрат оставляет след
на безымянном пальце,
моджахеды входят в аул.
Повторяю:
из-за автомобильных аварий
в России гибнет в год
больше людей, чем за всю войну
в Афганистане,
это статистика, брат.
Крестоносец размешивает лед
в стакане.
Повторяю:
если бы я не любил тебя,
даже если бы я не любил тебя,
я всё равно – виноват, виноват,
а за ним идет – газават,
ослик входит в Иерусалим
и, спотыкаясь, ведёт Его на аркане.


* * * *


Ветвистые рога у стрекозы
украшены индейским опереньем,
она сжимает в лапках арбузы
с неправильным, неспелым удареньем.

И отбомбившись, улетит фырча:
на белом свете много резерваций,
но, ей милей херсонская бахча,
где с Магометом встретился Гораций.

Горит хрестоматийное враньё,
а стрекозу от нежности колбасит -
она летит туда, где ждут ее
все эмигранты из крыловских басен.


С ПРИБОРОМ


Человекоуловитель – самый маленький прибор,
при котором (кто не видел) я служу с недавних пор.
Счетчик клацает в приборе и колесики скрипят:
это – гоблин на заборе ожидает гоблинят,
вот - боярышник в кафтане, вот - обыкновенный кот,
чую – комиссар Катанья в телевизоре орет.

Птеродактиль спит в полете, красит ногти вурдалак,
а людей не видно, вроде. Уловить нельзя никак.
Наведу прибор на море - и всплывает в тот же час,
будто Ленин в разговоре, старый зомби-водолаз.

Звезды щупаю прибором и они возбуждены
и молчат цыганским хором над просторами страны.
Лепрекон сосет sosиску, гремлины жуют блины,
снова Штирлиц рвет записку в телевизорах страны.
Поскорей вернитесь, люди, пощадите дурака!
… и шевелится на блюде марсианин табака.

Человекоуловитель загонял меня совсем,
я вернусь в свою обитель, слушать радио FM,
выпью водочки глоточек и включу прибор опять,
и проступит между строчек: «На себе не проверять!»


* * * *

ТЬМА:
груди твои – возбужденные выключатели,
которые мы нашариваем в испуге,
лоно твое подобно пчелиным сотам -
однообразная бездна влагалищ,
приют для пьяных электромонтеров,
зубы твои – черный фарфор
выбитых пробок.
Ты приглашаешь меня прогуляться
на кладбище аккумуляторов.
О чем поют в твоих лестничных клетках
сдохшие батарейки?
Ты любишь пироги с тмином,
и в Тмутаракани строишь домик
из сгоревших спичек.
Где купить мне стиральный порошок
для твоего белья?
Сколько убийц притаилось
в твоих подъездах?
Наши мечты спизжены просто так,
выкручены по пьяни,
будто подъездные лампочки.
О, тьма!
Ты выносишь меня на электрощите,
бьются пустые бутылки…
…и я зажмуриваю глаза.


ч/б

Время не дает осечек: поживем на берегу
Черно-Белых речек-речек в эполетовом стогу.
Дважды, словно джин и тоник, будет смешиваться даль,
ты – Дантес, а я – дальтоник, вызываю на миндаль.

Нас допрашивает тройка, да не вспомнить всех имен,
мчится Митич - птица Гойка, прохиндеец всех времён,
черно-белая коляска, в клеточку мотоциклет,
эх, судьба моя – раскраска, Пушкин – не плохой поэт.

Выкатилась из аптечки, как снотворное, луна,
кто уснет у Черной речки - не увидит ни хрена,
кто уснет у Белой речки – попадет в ночной наряд
и ему поставят свечки (свечки в жопе не горят!).



* * * *

Блокнотик мой,
взъерошенный блокнытик -
графитовый зрачок.
Поэзия имеет много критик,
а ты еще – птенец, черновичок,

который открывает клювик,
голодный, как всегда,
мой кукушонок, мой единолюбик -
выталкивает
книгу из гнезда.

Блокнотик мой,
учись летать скорее,
нам предстоят воздушные бои.
И в холода
пускай тебя согреют -
каракули мои.



* * * *

Как церковно-славянская книжица,
заповедная роща теперь:
от мороза поежилась ижица,
в буреломе ощерился ерь.

Борода не отросшая колется,
и лесник, к снегопаду успев,
водит пальцем по снегу и молится,
и читает следы нараспев.

©А. Кабанов